remetalk (remetalk) wrote,
remetalk
remetalk

Города. Сараево.

Photo: Sergey Maximishin, www.maximishin.com

Еще картинки здесь: http://www.maximishin.com/gallery.php?screen=0&action=images&cat_id=104&lng=ru


Текст для Geo писал Андрей Шарый.

«Добро пожаловать в Сараево!» – так назывался официальный документальный фильм о зимней Олимпиаде 1984 года. Вся Югославия ей очень гордилась

«Добро пожаловать в Сараево!» - спустя десять лет после олимпийского 1984 года это приглашение приобрело зловещий смысл. Тогда полумиллионный город оказался в кольце военной блокады. «Добро пожаловать в Сараево!» - гласит ироническая надпись на сувенирных картах, которыми торгуют в любом городском книжном магазине. Линия фронта, проходившая прямо через жилые кварталы, помечена жирной красной чертой, за ней ощетинились стволы пушек и минометов.
Новейшая история словно нарочно отвела боснийской столице незавидную роль символа трагедии. Именно в Сараеве террорист Гаврило Принцип застрелил австрийского престолонаследника, и это дало повод для начала Первой мировой войны. Так и получилось, что за все ХХ столетие мир вспоминал о существовании этого города всего-то три раза: дважды – из-за войны, еще раз – благодаря спорту.

Как и весь проект «социалистическая Югославия», город Сараево пережил пору самого яркого расцвета той памятной олимпийской зимой. Пожалуй, в Боснии и Герцеговине попытка маршала Тито создать не знающее национальных преград южнославянское общество удалась в большей степени, чем в других республиках федерации. Именно здесь разные народы, их религии, их культуры и традиции переплетались так причудливо, сосуществовали так тесно, смешивались так тщательно, что многие считали: коммунистическое руководство выбрало столицей Олимпиады Сараево, чтобы ускорить успешное завершение небывалого эксперимента. Мало в каком другом городе мира в паре сотен метров друг от друга расположены католический храм, православная церковь, мечеть и синагога.
После новой войны светлая ностальгия по празднику дала о себе знать. Едва город оправился от разрушений, его кандидатуру снова попытались выдвинуть в олимпийские столицы. На сей раз этоа инициатива энтузиазма у международных спортивных чиновников не вызвала. Прежде чем соревноваться, хорошо бы убрать от центрального стадиона «Кошево» выросшее здесь кладбище и разминировать горнолыжные трассы на горе Белашница. Но все это не означает, что Сараево не ждет гостей.

Речка Мильяцка большую часть года соответствует своему названию – она мила и несерьезна. Перекинутый через нее мост почти пять веков назад соединил два главных в ту пору торговых квартала Сараева - Латинлук, где селились богатые купцы-христиане, и Башчаршию, восточный город мастеров, в котором обитали кузнецы, гончары, чеканщики, плотники, портные и прочий ремесленный люд. Назвали мост Латинским. Как раз от его дугообразного гранитного парапета юный, хлипкого вида Гаврило Принцип и произвел свои роковые выстрелы в эрцгерцога и его жену Софию. Памятного знака - отлитых из белого металла отпечатков ног, отмечающих на тротуаре, где стоял террорист, теперь нет. Куда-то исчезли в дни осады Сараева. О гимназисте Принципе у Латинского моста напоминает только табличка: «Отсюда в июле 1914-го года…».
Закрылся и находившийся по соседству музей воспитавшей стрелка националистической организации «Млада Босна». На другой, «латинской» стороне Мильяцки все собираются, да никак не восстановят памятник убиенной монаршей чете. Может, потому, что эрцгерцог и эрцгерцогиня не были популярны ни во времена возникшего после первой мировой Королевства Югославии, ни тем более в правление Тито.
Теперь у Латинского моста зимой и летом верткие брюнеты торгуют матрешками и «женскими русскими рукавицами» – на поверку те оказываются вовсе не русскими, а главное – не спасают от холода.

Сараево превратил в город в середине ХV века турецкий военачальник Иса бег Исхакович, устроивший на речном берегу ремесленный поселок для нужд своего гарнизона. Его сарай – двор султанского наместника – стал очередным символом многовекового малоазийского порыва на запад Балкан, еще одной вехой величия и всесилия наследников Османов. Турки медленно, но уверенно осваивали боснийское королевство. В городках и селах на берегах Босны, Дрины, Неретвы, Уны, Мильяцки росли мечети со стройными минаретами, мощные крепости, просторные постоялые дворы-сараи, где купеческие караваны имели право бесплатно останавливаться на трое суток. А также круглоголовые общественные бани, шатры исламских школ, порталы библиотек, хранивших мудреные арабские и турецкие книги, высокие часовые башни. Ислам становился в этих краях, славянских и относительно безбожных (это ведь в Боснии возникла долго будоражившая средневековую Европу ересь богомильства), не столько религией, сколько образом жизни, укладом, многовековой привычкой. Ислам вошел в ежедневный распорядок дня, и в обычаи, и в язык. Безистан, хамам, караван-сарай, джамия, медресе, текия – эти слова не нуждаются в переводе на сербский и его новорожденный местный вариант – боснийский. Все они давно включены в речь, превратились в ее часть, как превратились в обыденные ритуалы и процедуры исламские традиции.
В фамилиях почтенных сараевских семейств отзываются турецкие наименования древних ремесел – Тимурджич, Бичакчич, Мутапчич, Экмекчич. Предки одного ковали гвозди, прадеды другого калили прямые длинные кинжалы, праотцы третьего шили конские попоны и седельные сумки, родственники четвертого пекли кислые хлебные лепешки и сладкую медовую пахлаву.
Гребенщики, свечники, ювелиры, кожевенники, пушкари, оружейники, башмачники, каменщики, подушечники, водоноши, бондари, брадобреи – почти 80 ремесел, без малого 12 тысяч мастерских и магазинов дали названия мощеным улочкам Башчаршии, «главного города», сараевского сообщества цехов и цеховиков.
Просторные лавки торговцев, одноэтажные харчевни под черепичными крышами, меняльные конторы, тесные клетушки писарей уже несколько веков теснятся вплотную друг к другу, как деревья в лесу. Даже на самой крохотной площади – либо колодец-чесма, у которого любой усталый работяга и утомленный путник напьется ключевой воды, либо мечеть со стрельчатым минаретом, где каждый страждущий утолит духовную жажду.
Вот как емко и немногословно написал о Башчаршии в 1660 году боснийский путешественник Евлия Челебич: «Это образец красоты». А единственный югославский лауреат Нобелевской премии писатель Иво Андрич почти столетие назад сказал почти так же коротко, зато куда поэтичнее: «Вечерняя тишина в Башчаршии накрывает стук сотен молоточков».

Теперь в сараевском восточном квартале, территорию которого десятилетие за десятилетием, век за веком корректировали пожары, наводнения, землетрясения, а более всего – прихоти властителей (что хуже эпидемий холеры и чумы), вряд ли увидишь настоящего чеканщика или медника. Штучный народный промысел давно превратился в массовое производство.
На рубеже ХIХ–ХХ столетий пределы разросшейся Башчаршии ограничила австро-венгерская власть. С востока от ремесленных и торговых кварталов – зданием городского парламента в псевдомавританском стиле, с запада – псевдоготическим католическим собором Святого Сердца Христова. А бывшие партизаны Тито, установив народную республику, собирались и вовсе своротить бульдозерами город мастеров – к счастью, их внимание отвлекли более масштабные социалистические проекты.
Старики вздыхают: в Башчаршии остался едва ли десяток улиц с названиями ремесел. А с другого берега Мильяцки на квартал вообще полвека глядела набережная Парижской Коммуны, теперь получившая идеологически нейтральное имя основателя города бега Исхаковича. Но деловой дух все-таки сохранился: как и столетия назад, основательность и чинность занатлий, мастеров-ремесленников, балансируется в Башчаршии расторопностью и суетливостью трговаца, торговцев.
В лавки и магазины теперь забредают только солдаты-миротворцы да иностранные журналисты. Они охотно разбирают новые сараевские сувениры: брелоки и авторучки из автоматных гильз и разукрашенные чеканкой цветочные вазочки из орудийных патронов, жестяные тарелки с эмблемами миротворческих сил ООН. Продавец Хаким обижается: мало кто интересуется подлинным искусством, изящными кувшинами-ибриками с пухлыми талиями и узкими горлышками. Никому не нужны кривые турецкие сабли-ханджары, не говоря уж о медных казанах для перегонки водки-ракии. Пылятся без спроса на полках терлуки – нарядные женские тапочки с вышивкой серебряной нитью. Зато нарасхват гипсовые бюстики маршала Тито – вот что в цене у иностранцев! Никто не лелеет ремесла четырехсотлетней давности, дорогой гость, да что там, даже олимпийская символика вышла из моды…
Уязвленное достоинство профессионала, конечно, склонно к преувеличениям. Непохоже, чтобы прошли времена, воспетые модным ныне сараевско-загребским писателем Миленко Ерговичем. Герой одного его рассказа, лавочник из Башчаршии, однажды закрыл свою мастерскую и повесил на дверь вывеску «Не работаю из-за солнца». Ну кому, скажите, взбредет в голову трудиться в первый теплый день весны?

Ах, это жаркое, томное сараевское солнце, лишающее энергии и сил, в послеполуденные часы сжигающее дотла даже камни на мостовых узких улочек Башчаршии. Ах, эта восточная нега, маревом разлитая в воздухе, это тягучее, как сахарная нуга, время от обеда до ужина, которое все никак не пройдет. Кап-шлеп-кап – это мерное биение капель о поверхность озерца глубиной с ладошку, в нише мраморного источника-шадрвана на площади, сладкие слезы сараевского бахчисарайского фонтана. Ах, этот запах кофе повсюду - запах, от которого не скрыться, да и скрываться никуда не хочется. В Сараеве по-прежнему варят великолепный кофе, который подают в медных джезвах на медных подносах, чтобы потом разлить в крошечные, на глоток, фарфоровые чашечки. В Сараеве пьют не kavu, как в деловом, тянущемся в Европу Загребе, и не кафу, как в космополитичном, вечно занятом суетными пустяками Белграде, а кахву. Да-да, вот так, с восточным гортанным придыханием, с зерном кориандра и с щепотью корицы, с восхитительной дрожащей шапочкой смуглой пены у медной шейки пузатой турки. Здесь по-прежнему жарят на решетке, наверное, лучшие на Балканах колбаски из рубленого мяса с луком - чебабчичи, здесь в любой бурекджнице вам подадут за грош набор буреков – пресных восточных пирожков из слоеного теста с сыром, шпинатом, с мясом, с тыквой или просто ни с чем.
Когда-то французский этнограф Шарль Диль писал об этих краях: «Здесь оттоманское море разбилось о славянский берег». Сараевский муэдзин созывает правоверных славян на предвечерний намаз в Гази Хусрев-бегову мечеть. Бег Гази Хусрев, рожденный в Греции в конце ХV столетия сын султанской дочери и боснийского торговца, просидевший наместником в Сараеве четверть века и как раз рядом со «своей» мечетью похороненный, был, оказывается, видным воином и просветителем – разбил армии венгров и венецианцев, железной рукой подавлял крестьянские восстания, а в свободное от борений время открыл в городе высшую духовную школу, торговый центр по лучшим стандартам своего времени, распорядился построить часовую башню, больницу, комфортабельные общественные бани и дом призрения. В его пору в Сараеве работали 70 начальных школ-мектебов и полтора десятка средних – медресе. И в честь этого бега тоже уже который век здесь поет муэдзин, только теперь муэдзин возглашает часы молитвы в записи – под зеленым флагом ислама на минарете видны репродукторы. Но все остальное – без лукавства. Вот так же, у этих дверей самой красивой и самой важной в Сараеве мечети, прихожане аккуратно сбивали снег или слякоть с обуви перед тем, как разуться, и десять, и пятьдесят, и сто, и четыреста лет назад. Правоверные молятся по-арабски, но между собой говорят на языке, группа крови которого совпадает с тем, что привычен на пространстве от Калининграда до Владивостока.

Завоеватели-турки в Боснии занимались не только насильственным обращением местного населения в истинную веру. В Османской империи немусульмане не пользовались никакими правами, и с каждым десятилетием число «добровольно» принявших ислам славян возрастало. Но Сараево всегда оставался веротерпимым и многонациональным городом: рядом с минаретами давным-давно возник православный район Стари Варош, по соседству с купцами из Дубровника и Млета обустроились бежавшие от испанской инквизиции сефарды. Веками жили рядом в «медном городе ремесленников», веками торговали в соседних лавках Башчаршии мусульмане-бошняки и влахи, турки и сербы, албанцы-арнауты и магрибинские арабы, хорваты и евреи.
Традиции этого восточно-западного добрососедства вряд ли убьют война или время, которые так горазды крушить могучие державы и великие империи. Пожилой товарищ-господин Экрем Курспахич, в квартире которого в центре Сараева я как-то остановился – ветеран партизанской армии, не изменивший ни коммунистическим убеждениям, ни исламским обрядам – неторопливо, несмотря на мои многозначительные поглядывания на часы, вспоминал за завтраком, как юношей он встречал в Башчаршии и францисканских монахов, и бродячих проповедников слова Аллаха, дервишей. На прогулку со своей первой любовью юный Курспахич отправлялся под бдительным взором няни. Все, что разрешалось молодым людям – это держаться за разные концы свернутого трубочкой носового платка.
А прагматичный торговец Хаким вспоминает: в 1984-м в Сараеве впервые появилась кока-кола в металлических банках. Она стоила, как четыре стеклянные бутылки с той же колой. И это был не просто напиток в баночке. В полувосточном городе эти банки являли собой наглядное свидетельство западного образа жизни, который принесла Олимпиада.

Сараево так и застрял между западом и востоком, оказавшись вторым по численности жителей исламским городом Европы, следом за бывшей имперской метрополией Стамбулом. Но теперь по улицам славянской столицы ислама, конечно, фланируют совсем другие юноши и девушки. Разве что изредка промелькнет в толпе одноцветный женский платок-марама. Ибрагимы и Ахмеды с широкими славянскими лицами ухаживают за скромными смуглянками, которым по олимпийской моде 1980-х давали все больше западные, слегка опереточные для русского уха имена – Сабина, Сильвия, Сильвана. За столиками кафе пересказывают свежие сараевские анекдоты, и герои этого городского фольклора – Муйо и Суйо (Мухаммед и Сулейман) и их подруга Фатима – озабочены, поверьте, вовсе не требованиями религиозной морали.
Романтическая жизнь молодежи кипит вдоль оси центрального проспекта. Одной его половине уже вернули историческое название Ферхадие, а у другой половины историческое название еще не отобрали – маршала Тито. Как-то осенью на стыке двух половин улицы и двух отрезков сараевской истории я увидел, как озябший бомж согревал руки на огне могилы Неизвестного солдата. Темнело. Муэдзин уже умолк, зато бархатисто звал к вечерней службе колокол храма Сердца Христова. Часы на башне, сахат-куле, показывали восемь. Торговцы в Башчаршии заключили свои ханджары и ибрики за крепкие замки, в жаровнях харчевен уже мерцали и фырчали древесные угли. В старых банях бега Гази Хусрева распахнулись двери казино, а в старинном караван-сарае Морича-хан, как обычно, встречал гостей боснийской столицы популярный ресторан под тем же названием. Добродошли в Сараево!

Андрей Шарый, Сараево
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments