remetalk (remetalk) wrote,
remetalk
remetalk

Categories:

Афганистан, октябрь 2001.

Photo: Sergey Maximishin, www.maximishin.com

Картинки здесь: http://www.maximishin.com/gallery.php?cat_id=24&action=images&lng=


1. Дорога


Четвертый день дует «афганец». Пыль режет глаза и дерет горло. В пятидесяти метрах ничего не видно. Ошалевшая от безделья пресса мечется между таджикским МИДом, афганским посольством и русскими пограничниками в безнадежных попытках выбраться в Афганистан. У всех на руках паспорта с афганской визой и билеты на вертолёт. Проку от них никакого - погода не летная. На вопрос о том, когда полетит вертолет и таджики и афганцы и русские отвечают одинаково - иншалла - Бог знает…. Русские, правда, говорят чуть иначе. Но смысл тот же.

Многие пытаются прорваться на машине, их останавливают таджикские гэбэшники под предлогом того, что афганцы все равно не пустят. Афганцы говорят, что они всех пускают и что возмущены самоуправством уважаемой таджикской стороны. Стихийно возникшая интернациональная группа переговорщиков методом челночной дипломатии добивается того, что афганцы направляют в МИД ноту, в которой выказывают глубокое почтение господину Министру и обещают пропустить всех, но безопасность переправы гарантировать не могут. Министерство начинает формировать списки, ехать решаются 87 человек, остальные, а таких более, чем 400, остаются ждать погоды.
Утром у здания МИДа выстраивается конвой из тридцати с лишним машин. После трех часов ожидания вышедший на крыльцо МИДа чиновник, свернув списки рупором, командует «По машинам!!!». Водители, впопыхах дожевывая чебуреки, хлопают дверцами. Только что прибывшие чартером из Франкфурта журналисты, развалившиеся в ожидании аккредитации на газоне у памятника первотаджику царю Солмани, с завистью смотрят нам в след. Едем.

По дороге изучаю еще советских времен карту Афганистана. Уже знаю, что журналисты базируются в двух точках - Джабал-Сараче, что в Паншерском ущелье и Ходжи-Багхауддине - небольшом приграничном городишке, ставшем столицей Северного Альянса. От Джабал-Сарача до линии фронта 5 километров, от Ходжи-Багхауддина - 16. Между двумя пунктами по прямой, если верить карте, 150 километров, но там горы… Почему-то мне кажется, что в Паншере должно быть интереснее. Конвой движется медленно, - машины барахлят. Еще в Душанбе договорились, что в случае задержки одной машины останавливается весь конвой. Едущие впереди нас немцы во время одной из остановок, не утруждая себя, справляют малую надобность прямо у дороги. Идущие мимо таджички-крестьянки опускают глаза. Становится стыдно и приходит в голову мысль о предопределенности войны Севера с Югом.
Дорога становится все хуже и хуже. За Форхором - последним перед границей поселком, где мы оформляли какие-то документы - исчезает вовсе. Водитель фоново бубнит про то, что он не знал, что дорога будет такая плохая и требует добавить денег. Не реагирую, поскольку и так, в результате ценового сговора душанбинских таксистов цена вчетверо выше обычной. Машины пылят так, что ничего не видно. Караван рассыпается. Неожиданно обнаруживаю, что моя машина возглавляет колонну. Смотрю назад - вроде, еще есть машины. Неожиданно упираемся в шлагбаум. Ждем отставших - собирается едва ли треть конвоя. Неизвестно откуда взявшийся заспанный таджик в камуфляже обалдело смотрит на наш интернационал и требует документы. Выясняется, что машины, в которой ехал представитель МИДа со списками нет. Ждем. Украинские телевизионщики нарезают бутерброды с салом и пускают по кругу бутылку водки. Индус-телевизионщик зачем-то полез на глинистый холм. Пограничник кричит, что там мины. Индус не слышит, его передвижение отслеживают сразу несколько операторов.
После полутора часов ожидания появляется одна из наших машин. Выясняется, что мы приехали не на тот пропускной пункт. Разворачиваемся, долго едем вдоль «системы» - пограничных укреплений из нескольких ниток колючей проволоки. За «системой» - Пяндж, за Пянджем - талибы. Уже в полной темноте прибываем на место. Перекличка - нет пяти машин. Пограничники нервничают. Наконец, собираются все. Приехавшие последними рассказывают, что их задержали таджикские гэбэшники и долго морочили голову. Проверка документов - русские пограничники проходят от машины к машине сверяя паспорта со списком. Инструктируют водителей - оставшиеся до переправы 8 километров нужно ехать с погашенными огнями: талибы в прямой видимости и никогда не отказывают себе в удовольствии обстрелять переправу. Движемся очень медленно - кромешная темнота. Временами водители не выдерживают и на мгновение зажигают фары. Стоп - дальше пешком. Пограничники запрещают курить и включать фонарики. Несчастные телевизионщики, спотыкаясь в темноте, волокут на себе сотни килограммов оборудования. Прямо перед нами за рекой - Северный Альянс, правее - талибы. Подходим к реке. Русский капитан-пограничник, прикрывая ладонью крохотный фонарик, ставит выездную отметку и, пропуская на паром, шутит на английском: «Добро пожаловать на машину времени». Погрузка закончилась, пограничники пересчитывают пассажиров. Выясняется, что на пароме 15 лишних. Снова на берег - теперь пропускают по одному, зачитывая список. Оставшиеся на берегу растворяются в темноте. Кто это был - ума не приложу.
Плывем через Пяндж - опускаю руку в воду - теплая. Переговариваемся в полголоса. Всех волнует - можно ли будет нанять машину на той стороне или придется ночевать в поле. Бывалые говорят, что противоположный берег заболочен и там малярия. Высаживаемся. Встречающие нас моджахеды вполне радушны. С облегчением узнаем, что афганский МИД послал за нами два КАМАЗа. Проходим паспортный контроль - крохотная глинобитная хижина, на полу вокруг керосиновой лампы по-турецки сидят трое - чиновник пограничной службы и два переводчика - с русского и английского. Паспорта осматривают тщательно, задают много вопросов. Узнав, что я из «Известий» русский переводчик расцветает и клянется, что когда он учился в Ставрополе, читал только «Известия». Чиновник, увидев у меня в паспорте отметки о въезде в Тунис настораживается и задает множество вопросов. Недовольно морщится, услышав, что в Тунисе я отдыхал. Ставит печать в паспорте. Прошу разрешения сфотографировать процесс. Афганцы долго совещаются, но разрешают сделать несколько кадров.
Забрасываю вещи в КАМАЗ. Борт заполнен почти до отказа. Ждем еще не прошедших контроль. Кто-то по-английски высказывает раздражение, говорит, что машина не резиновая и требует скорее ехать. Глеб Гаранич - фотограф киевского бюро Рейтер по-русски обещает выкинуть самого недовольного. Тот затихает. Наконец - все в машине. Сидим в два слоя - не пошевелится. Афганец водитель требует по 100 долларов с каждых трех человек. Украинцы начинают ожесточенно торговаться и сбивают цену до стошки с каждых пяти. Ни у кого уже нет сил благодарить их. Всходит полная луна. Едем по бездорожью. Абсолютно лысые холмы с остатками каких-то непонятных сооружений. Ландшафт из фильма Кин-Дза-Дза. На блок-постах КАМАЗ останавливают и требуют предъявить «афгани топа» - въездную отметку в паспорте. К трем ночи прибываем в Ходжи-Баггауддин.. Спать негде - переступаем через тела спящих во дворе МИДа Исламского Государства Афганистан коллег. Холодно. Люди спят под открытым небом на тростниковых циновках. Нахожу себе место, беру плохо лежащую циновку и расстилаю спальник. Ремень кофра с аппаратурой наматываю на руку. Успеваю пожалеть коллег из казахского телевидения, скрючившихся от холода на стульях - у них нет ни спальников ни палатки. Засыпаю мгновенно. Завтра будет завтра.

2. Базар.

Афганистан - страна со стабильной рыночной экономикой. Экономика стабильна - падать некуда, расти не с чего. Рынок свободен - государственная экономическая политика настолько либеральна, что абсолютно незаметна (равно как и сам государство). Практически все субъекты экономической деятельности того или иного региона страны знают друг друга лично, так как дважды в неделю собираются на экономические форумы, название которых на русский переводится как «базарный день». В Ходжи-Багауддине два базарных дня - суббота и вторник.
Машину оставляем рядом с парковкой для ишаков. Здесь же заправка - у каждого осла на морду надета торба с кормом. Я хочу снять колышущееся море ослиных ушей сверху и с намерением забраться на крышу уверенно направляюсь к невысокому белому домику, однако отказываюсь от этой затеи, упираясь в густое амбре, не оставляющее сомнений в функциональном назначении зданиьица. Садык, мой гид-переводчик ,говорит, что сортир реконструирован совсем недавно на деньги какой-то итальянской благотворительной конторы. Представляю, что здесь было до того, как соотечественники великого Данте ступили на афганскую землю…Рядом с сортиром - человек с множеством пластмассовых кувшинчиков, которые он, наполнив водой из жестяной фляги, выдает каждому входящему. Садык говорит, что это торговец омовениями.
Знакомство с базаром начинаем с обмена валюты. Афганские деньги называются «афгани». На них написано, что выпускаются они Государственным банком Афганистана, но заведения этого не существует. Садык говорит, что деньги печатаются в Москве. На территории, контролируемой талибами, ходят такие же деньги, но курс их по отношению к доллару США в два раза ниже. Чудны дела твои, Господи… Хочу поменять 100 долларов, но отказываюсь от этой затеи - самая крупная банкнота - 10000 афгани. За доллар дают 12 таких. Соответственно, 100 долларов в афгани имеет размер коробки из-под детской обуви, а у меня нет сумки… Любопытно, что после 11 августа, когда над Ходжи-Багауддином пролился живительный дождь из журналистских долларов, курс афгани вырос в три с половиной раза.
Начинаем осмотр выставки-продажи достижений афганского хозяйства. Фруктовые ряды разочаровывают - в стране вот уже три года стоит небывалая засуха. Скрюченные баклажаны, усохшие помидоры… Арбузы белесые и не сладкие. Все это покрыто пылью и выглядит крайне не аппетитно, да и дорого - арбуз килограмм на шесть стоит доллар - как у нас в Питере. Мясные ряды звенят от мух. Чтобы покупатели, упаси Аллах, не усомнились в свежести мяса, барашков режут прямо здесь на базаре. Головы умученных животных валяются прямо под ногами. Садык говорит, что над афганцем, покупающим килограмм мяса будет смеяться весь базар - минимально не стыдная партия - 5 килограммов. Что они потом делают с таким количеством при отсутствии электричества и, соответственно, холодильников, мне не понятно. Снимать очень тяжело - за мной ходит толпа любопытствующих и при каждой попытке поднять камеру выстраивается перед объективом. Дряхлый дед - торговец дровами, потерявший последние зубы в смертельной схватке с англичанами, завидев фотоаппарат вытягивается во фрунт. «Вольно!»,- командую я ему по-русски. Садык благородно берет на себя функции разгона жаждущих себя увековечить, иногда он действует очень жестко. Он говорит, что афганцы очень любят фотографироваться. Судя по всему, их больше увлекает процесс, чем результат.
Драка. Влекомый рефлексами фотографа протискиваюсь сквозь толпу зевак. Садык, благосостояние которого сейчас напрямую связано с моей безопасностью, отчаянно пытается меня удержать. Кричит: «Щас стрелять будут, я свой народ знаю!». Эх, опоздал я - все уже кончилось…. Подрались 2 торговца маслом, у одного из них масло стекает по ушам, второго, судя по всему - победителя, цепко держат коллеги.
И торговцы и покупатели - мужчины, базар - дело серьезное. Фотографирую угрюмого бородатого дядьку, продающего розовые лифчики. Дядька перекинул лифчики через руку и напоминает мне охотника-чукчу с охапкой песцовых шкурок.
Время обедать. Садык зовет в самое фешенебельное заведение Ходжи-Бахгауддина. Отказаться неудобно - корю себя за то, что перед отъездом поленился сделать себе прививки. Заходим внутрь. Вдоль постеленной на ковер узкой ленты из клеенки по-турецки сидят посетители. Мальчик-служка вытирает полуистлевшей тряпкой принесенный нами арбуз, потом той же тряпкой сметает с клеенки остатки съеденного кем-то плова. На «чистое» бросает лепешки - ловлю на лету и держу в руках. Приносят шашлык - веер шампуров с тремя кусочками на каждом - баранина, кусочек курдючного сала - баранина. Очень вкусно. За обедом беседуем о ценах. Ишак стоит 30-50 долларов, верблюд - 500-600. Калашников - двести долларов. Жена - самая никчемная - не меньше пяти тысяч. Более-менее приличная - десять. Спрашиваю, что делать человеку, у которого нет таких денег. «Ай, ишаков много!», - отвечает Садык. Он руками ест плов, аппетитно хрустит зеленым перцем, откусив крохотный кусочек которого я задыхаюсь. Запиваем все зеленым чаем. Чай - за счет заведения. Поев, Садык вытирает руки о ковер, - так принято. Переводчик расплачивается, мне говорит, что обед стоил 18 долларов - маленькие восточные хитрости….
Снова бродим по базару. Ищем оружейный магазин - говорят, там широкий выбор - от кремниевых ружей, с которыми ходят на охоту, до гранатометов. Садык рассказывает, что у него дома есть 3 калашникова и гранатомет, но гранат к нему мало - всего 4, он бы еще прикупил - но дорого - по 20 долларов за штуку. Увы, магазин уже закрыт… Издали замечаю стоящий на треноге, сваренный из стального уголка и обклеенный черно-белыми фотографиями ящик. Такого фотоаппарата я еще не видел. Фотограф колдует под черной накидкой, - молодой парень в шапке, как у Масуда, натужно улыбается на фоне прибитой на стену лавочки серой ситцевой тряпки. Сфотографировав процесс, подхожу к коллеге. Фотограф не сводит глаз с висящего на мне кэнона. Даю посмотреть, объясняю, что и как. Смущенно извиняясь, мастер говорит, не может пригласить нас в гости - перед отправкой на фронт очень многие приходят к нему сфотографироваться….

3. Коллеги

Бразильцы, индусы, тайваньцы, мексиканца, южно-африканцы, японцы, украинцы, американцы, греки, поляки, казахи - весь мир здесь. Только со стороны Северного Альянса работает около 400 журналистов. Еще столько же, по слухам, мечется по Душанбе в поисках возможности пересечь границу. Думаю, со стороны Пакистана работает примерно столько же.
Просыпаемся рано - часов шесть. Туалет всего один, нужно привести себя в порядок к восьми - именно в это время чиновник начинает выдавать пропуска на те объекты, которые журналисты намерены посетить. К этому же времени к лагерю стекаются водители и переводчики - без них вооруженный «калашниковым» часовой никого не выпускает из лагеря - Альянс забоится о безопасности и подконтрольности прессы. И водители и переводчики уже организовали подобия профсоюзов (некоторые называют это мафией), что позволяет им не пускать в сомкнутые ряды чужаков (так, все водители - выходцы из Паншера, что бесит моего переводчика Садыка, попытавшегося было пристроить на хлебное место своего человека, но получившего суровый отпор) и драть с журналистов три шкуры - демпинг сурово карается. За неделю моего пребывания цены на услуги водителей и переводчиков выросли вдвое. Ходжи-Багауддин - крохотный городок, в котором расположен наш лагерь, просто ошалел от денег, курс доллара упал со 180-ти тысяч афгани за доллар до 55-ти. А журналисты все едут и едут…
Вот уже неделю главная новость в мире - «Северный Альянс готовится к наступлению». Наступления все нет и нет, а сотни агентств редакций требуют и требуют все новые и новые репортажи, видео-сюжеты и фотографии. Большинство съемочных групп отправляется на позиции. На фронте затишье, стрельба идет почти исключительно для журналистов. Талибы, видимо зная это, вяло отвечают. У меня закрадывается подозрение, что они тоже стреляют для прессы. Все деятели Альянса и полевые командиры, находящиеся не далее трех часов пути от Хаджи-Багауддина (телевизионщикам нельзя уезжать надолго, они привязаны к жесткому графику передающей тарелки) уже дали не по одному десятку интервью, просматривая фотографии коллег узнаю почти каждого изображенного на них солдата. Те, кому удается найти свежий сюжет держат находку в строжайшем секрете, однако через водителей и переводчиков слух распространяется мгновенно.
В шесть часов темнеет - пресса собирается в лагере. Огромная проблема - электричество. Афганцы протянули через Пяндж временную линию, но таджикской энергии на всех не хватает - очередь на зарядку батарей спутниковых телефонов и аккумуляторов видеокамер расписана на несколько дней вперед. Продающиеся на базаре дизельные генераторы подскочили в цене втрое. Операторы и фотографы часами продувают камеры - пыль проникает всюду, для видеокамер это смертельно. К 10 часам вечера народ разбредается по палаткам и спальным мешкам - многие спят прямо под открытым небом.
Позже всех ложатся бывшие советские и примкнувшие к ним греки - разговоры под арбуз и водочку, привезенную в двух пятилитровых флягах телевизионщиками одного из наших каналов, не смолкают часов до четырех. Украинцы приколотили к столу, за которым проистекает общение, табличку с надписью «Бар «Веселый пуштун». Все давно знают друг друга - почти у каждого за плечами не одна «боевая» командировка - Чечня, Босния, Македония, Косово…. Время от времени к нам за сигаретой подходят афганские часовые. Угощаем их арбузом. Некоторые и от 100 грамм не отказываются.
Еще по дороге в Афганистан разговорился с веселым симпатичным журналистом по имени Карлош. «Господи, тебе-то что здесь нужно??», - изумляюсь я, узнав, что парень приехал в Афганистан из Португалии. «Разве я могу пропустить такой медиа-фестивль?» - шутит Карлош.

4. Беженцы

Первые беженцы осели на высоком берегу реки Кукча два года назад, перебравшись на Север из районов боев между талибами и Альянсом. С тех пор поток людей, гонимых войной и небывалой трехлетней засухой не прекращается. Сейчас в лагере живет более двух с половиной тысяч человек. Последние 30 семей пришли в Лола-Тузар две недели назад. Старожилы уже отстроились - крохотные, три на три метра хижины из изготовляемого здесь же, в лагере, кирпича-сырца. Новички живут в землянках, крытых тростниковыми циновками. Глиняный кувшины, жестяные тазики, чайник и одеяла - все, что у них есть. Хожу от палатки к палатке. За мной следует ватага чумазых пацанов - они ждут, когда у меня закончится пленка - очень им приглянулись полиэтиленовые футлярчики из-под «кодака». Стараюсь быть справедливым, запоминая, кому уже давал. Девочка лет 12 толчет горох в каменной ступе, поднимая высоко над головой пест размером с небольшое бревно. Дети грызут сухие кукурузные початки. Ткацкий станок - я видел такой в учебнике истории. Тучи мух. В одной из палаток старик, две его жены и трое детей обедают, макая куски лепешки в миску с неизвестным мне содержимым коричневого цвета. Приглашают к столу - пробую, чтобы не обидеть. Похоже на жидкое гороховое пюре. Женщины, завидев меня закрывают лица, мужчины, о возрасте которых судить невозможно, пристально смотрят в камеру.
Меня приглашают осмотреть школу. Три классных комнаты, учительская и кабинет директора. До обеда учатся мальчики, после обеда - девочки. В одном из классов девочки-таджички учатся складывать числа в столбик - молоденькая симпатичная учительница кокетливо кутается в газовый платочек - при желании его можно принять и за паранджу и за вуаль - в зависимости от умонастроения наблюдателя. В другом классе старая грымза с интернациональным выражением лица карандашом отстукивает такт, задавая девочкам ритм хоровой декламации написанного на доске правила. На стене - портрет Масуда, карта Афганистана и арабский алфавит, на партах - яркие пластмассовые счеты. Директор жалуется на отсутствие методической базы и благодарит руководство Альянса за помощь. Просит меня расписаться в книге почетных гостей. Все обычно, все как должно быть… Однако здесь, в лагере беженцев Лола-Тузар, в эпицентре человеческой беды, меня поразила эта школа, как, наверное, археолога поразил бы калькулятор, обнаруженный им в захоронении бронзового века.
Темнеет, снимать становится невозможно. Достаю из кармана горсточку российской мелочи - раздаю пацанам по монетке. Пора ехать. Пацаны бегут за машиной и что-то кричат вслед. Очень жаль, что со мной нет переводчика.


5. Передовая


Перед нами роскошный вид на прорезанную многочисленными рукавами реки Кукчи долину. Под нами - в недрах холма Ой-Хонум - руины античного города, основанного еще Александром Македонским - первым из завоевателей, сломавшем себе зубы об афганский вопрос. Вся изрытая воронками и ходами сообщений поверхность холма усыпана фрагментами античной керамики, один из моджахедов курит, восседая на роскошной мраморной капители коринфского ордера, обнажившейся во время одного из артобстрелов. Наш переводчик Садык рассказывает, что до войны поиск и продажа древностей Ой-Ханума кормили не одно поколение жителей одноименного кишлака. Сейчас кишлак пуст - жители покинули его еще в советско-афганскую войну. Господствующий над долиной высокий глинистый холм - узловая точка всей системы обороны Северного альянса на западном участке фронта. Здесь проходит вторая линия оборонительных сооружений, отсюда ведется артиллерийский огонь по позициям талибов. Вдоль гребня холма врыты в землю по башни и обложены мешками с песком восемь танков советского производства, огонь которых остановил продвижение талибов на Север два года назад. С тех пор здесь не смолкает канонада, однако дальше изнурительных артиллерийских дуэлей дело не идет.
Съемочная группа казахского телевидения (мы путешествуем вместе, деля пополам расходы на машину и переводчика) записывает интервью с полковником - командиром штаба окопавшейся на холме части. Полковник - таджик, бойцы - узбеки. Со слов переводчика, эта ситуация обычна для войск Северного альянса. Командир говорит о том, что он не сомневается в победе, что моральный дух талибов сломлен, что он поддерживает Америку в ее борьбе с терроризмом вообще и Усамой в частности. У них достаточно сил для победы, но лучше бы русские поторопились с обещанной военной помощью, иначе они могут опоздать. Видно, что слова эти полковник говорил уже не один десяток раз, выполняя ориентировку командования о действиях личного состава при встрече с иностранными журналистами.
Чтобы попасть на первую линию обороны нам нужно переправится через Кукчу. У брода нас встречают десятка полтора тинейджеров на лошадях, переправа - их бизнес. Пока старший ожесточенно торгуется с Садыком, к реке подъезжает ГАЗ 66 с полным кузовом моджахедов. Торжествуя над посрамленной жадностью, садимся к бойцам. Один из всадников идет впереди грузовика, показывая дорогу - у брода сложный «фарватер».
Ташты-Кала - последний из кишлаков, контролируемых Северным альянсом. До талибов 600 метров. Подбираю с земли пулю от крупнокалиберного пулемета, сопровождающий нас офицер рассказывает, что неделю назад отправил в госпиталь солдатика, у которому такая штука попала в голову - вошла только на половину и застряла так, что из черепа наружу сантиметра на четыре торчала. Спрашиваю - боец жив? Да, говорит, - сам в Ходжи-Багауддин уехал….
Движемся по гребню невысокого холма. На обращенном к Таджикистану его склоне офицеры натаскивают резервистов. С криком «Ура» они снова и снова атакуют оседлавшего холм виртуального противника. Телевизионщики просят офицера построить солдат и провести их строевым шагом. Капитан отвечает, что эти крестьяне только три дня как в армии и делать это еще не научились. Далее движемся по траншее. Впереди автоматная стрельба. Офицер через переводчика поясняет, что стреляют свои для телевизионщиков. На встречу нам движется телегруппа из Южной Африки. С ними полевой командир. Казахи договариваются об интервью на фоне талибских позиций. Офицеры о чем-то совещаются - переводчик поясняет: капитан говорит командиру, что выходить из траншеи опасно, командир отвечает, что сейчас туман и они стрелять не будут. Забираемся на вершину. Корреспондент Гриша рассказывает казахским телезрителям о том, что до талибов всего двести метров. Командир рассказывает Грише о том, что он не сомневается в скорой победе, что моральный дух талибов сломлен, что они всей душей с Америкой…. Слышим звуки выстрелов. Полковник велит всем спуститься в траншею. Бежать мы не можем - у корреспондента Гриши нет одной ноги, он передвигается на протезе. Стреляют очередями. В траншее Гриша говорит, что слышал, как пуля просвистела прямо над левым ухом.
Пока ребята переписывают интервью, угощаю бойцов сигаретами. Один из них в школе учил русский и жаждет общения. Мы говорим с ним о том, что Масуд - жалко, Усама - плохо, Талибан - конец. Узловые моменты дискуссии моджахед переводит товарищам, те шумно выражают согласие. Боец просит сфотографировать его и прислать фотографию. Вопрос об адресе просто не понимает - Садык поясняет, что солдатик не застал тех времен, когда в Афганистане работала почта. Записываю в блокнот - Ташты-Кала, Ахмаду. На обложке моего блокнота изображена закатная панорама Петропавловской крепости. Мой новый друг с гордостью показывает блокнот каждому из соотечественников, приговаривая «Россия, Ленинград, хорошо».
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments