remetalk (remetalk) wrote,
remetalk
remetalk

Камчатка. Часть2

Photo: Sergey Maximishin, www.maximishin.com

Вид Камчатки с рыболовного сейнера



(Окончание. Начало в №1, 2007)

Нас должны забрать на борт сейнера у расположения бригады «Командор». Когда это произойдет точно – мы не знаем, сказали: примерно к двум часам дня. На 25-километровой узкой косе между рекой Большой и Охотским морем мы с самого утра. Решили не тратить время бездельно – и, в преддверии морской ловли лосося, приняли участие в речной.
Бригада «Командор» – одиннадцать человек, включая повариху, плюс три собаки: Машка, Вялый и Плесень. Существуют ли диссертации по именам российских собак? Если нет, пора бы: клички домашних животных – всегда социально говорящие.
Заработки на реке, вспоминает бригадир Юра, в советские времена были хорошие – 10-11 тысяч рублей за путину. Сейчас – максимум тысяч двести, что куда меньше по покупательным возможностям и статусу. Вот на море, на сейнере – можно сделать в путину даже до пятисот тысяч.
На реке главная помеха – браконьеры. Они занимают места в устье любой камчатской рыбной реки и перехватывают пришедшего на нерест лосося. «Бракошки» – называет их Юра.
Горбуша массово, урожайно идет через раз, в четные годы. Юра: «Даже в прошлый год, негорбушовый, бракошки сразу сделали по двадцать тыщ баксов на нерке и кете». Расценки различаются на порядок: государству сдают горбушу по 2 рубля за 1 кг, кижуч, кету – по 2,70, нерку – по 3,20. А браконьерам посредники дают за нерку по 25 рублей за килограмм. За икру – по 150 рублей за кило горбушовой, по 200 – за кетовую. (На рынке в Петропавловске-Камчатском кетовая икра стоит 900-1100, в Москве – в полтора-два раза дороже.)
Ненавидящий браконьеров Юра с саркастическим пониманием говорит: «На рыбозаводе пашут в путину двенадцать через двенадцать, получают на разделке в день по полторы тысячи. Понятно, что лучше сесть у реки с сеткой».
На лодке доставляем край нашей сетки – невода – к противоположному берегу Большой, цепляем за бревно. Другой конец на ближнем берегу подхватывает трактор, и сеть медленно движется по реке против хода рыбы. (Хорошо называются жердины для невода: «кляча», «карандаш» – сами имена суть история ремесла, старая и новая.) Неводом длиной в 120 метров и высотой, «стеночкой», в 12 метров – можно взять за раз 40 тонн рыбы. Сейчас ерунда: тонны полторы, но биение, кипение скорее, в сети стройных со стальным отливом лососей – впечатляет.
Пойманную рыбу буксируют на рыбозавод в прорезях. Какое же дивное старинное слово – «прорезь»: лодка с отсеками, в которые забортная вода поступает через прорезанные щели. В таких еще в Средние века доставляли свежую рыбу с Белого моря в Москву. Теперь это не деревянные суда, а стальные грязно-оранжевые прямоугольные баржи, но суть та же.
В бригадном вагончике-бараке, который здесь называется «балок», обедаем: рыба, борщ, котлеты – вкусно. Юре всё не дают покоя бракошки. Он рассказывает, что в прошлом году в устье Большой убили более двадцати медведей. Браконьеры тут порют рыбу на икру, а саму рыбу бросают, медведь и выходит к ней.
Разговор среди причастных к рыболовному промыслу людей – я замечал это много раз на Камчатке – сворачивает на беспредел 1996 года, когда разрешили практически безлимитный лов. Тогда в устье Большой стояли краны, которые «каплёрами» – большими сетчатыми черпаками –вываливали рыбу в грузовики прямо из воды. То же повторилось в 98-м, в четный горбушовый год, отчасти – в 2000-м. Весь будущий лососевый лов тем беспардонным разгулом был сильно подорван.
За столом, как положено, заходит речь о том, что едим. На Камчатке рыба всегда была содержанием жизни. Ее не просто знают, а без нее не могут. И как только ни едят. Популярное блюдо – толкуша: смесь картошки с лососем. Поизысканее – тельное: тяпанный лосось, внутри которого картошка, туда можно добавлять черемшу и сушеную саранку (клубень вроде брюквы). Вообще жизнь на одной рыбе породила широкое разнообразие методов, ведь засаливать ее стали только с приходом русских в XVII веке. Основной продукт – юкола: когда вырезается хребет (идущий вместе с головой на корм собакам), а два филея, соединенные хвостом, вялятся на солнце. Еще Степан Крашенинников, в 1755 году выпустивший «Описание земли Камчатки» (выписки из этой книги и заметки о ней – последний литературный труд в жизни Пушкина), отмечал: «Главная их пища, которую должно почесть за ржаной хлеб, есть юкола, которую они делают из всех рыб лососевого роду». Лососевых родов в камчатских водах – шесть: горбуша, кета, нерка, кижуч, чавыча, сима. Пять первых – промысловые.
Однако не юколой единой. Красную рыбу заквашивают в икре, запекают с саранкой, варят, делают из нее котлеты, коптят. В последнее время для придания вкуса копчености используется средство с рекламным названием «Жидкий дым», но пуристы считают это профанацией. Привыкнув к мысли, что икра существует для того, чтобы намазываться на хлеб с маслом, диковато смотришь на вяленую икру, истолченную с березовой корой и кореньями. Коренным жителям, правда, виднее.
Мы обмениваемся своими предпочтениями. Я признаюсь в приверженности к редкой симе. Фотограф Максимишин говорит что-то о чавыче. Бригадир Юра, отметая традиционных лососевых, веско произносит: «Лучше гольца для меня никого нету. Голец, он жирный, козёл».

Миллионерская нищета

На косу между Большой и Охотским мы приехали из Петропавловска. Путь, как любой на Камчатке – утомительный, тряский. Выехав за город, спросили водителя Лёшу: «Дорога впереди интересная? – Да нет, вот на прошлой неделе было интересно: тетка арбузы привезла продавать, так в нее "паджерик" въехал, все шоссе в арбузах, красиво. – А тетка? – Тетку на "скорой" увезли». Дорожный пейзаж – вправду не слишком радостный, плоский.
Перед въездом в поселок Октябрьский, где сосредоточены рыбозаводы и рыбацкие станы, – пограничный пост. Ни Максимишина, ни меня не пропустят: допуск только местным жителям. Как быть? Лёша успокаивал: «Издали увидим, если чего не так, остановимся, вы сбоку обойдете, вокруг того сарая. – И что, пройдет? – Да мы прошлый год приехали, все документы забыли, только у Славика были. А Славик уже никакосовый, бутылки две принял, как дубиной ударенный. Мы его за руль посадили, ногу на педаль поставили, снизу галошу подложили, чтоб не сильно жал, а сами вокруг сарая. Нормально, Славика с той стороны перехватили». У нас все получилось проще: сеял мелкий дождик, и пограничники не стали выходить мокнуть. «Граница на замке, я же говорил», – сказал Лёша.
Вдоль моря высятся мусорные кучи. На них стоят люди, по одному на вершине, вроде напряженно вглядываются в морскую даль. Выясняется: с помоечных эверестов говорят по мобильникам – наверху больше шансов на связь. На следующий день и я сам резво забегал по отбросовым откосам с телефоном наперевес.
Главное место добычи камчатских морских богатств выглядит удручающе. Черным толем крытые бараки, расходящиеся по швам блочные пятиэтажки, блекло-голубое здание администрации, такого же цвета заколоченный уже пятнадцать лет кинотеатр «Рыбак», серебристый бюст Ленина в высокой траве – когда-то посреди главной площади, сейчас уже посреди нигде. Ярко-фиолетовым свежим покрашен только безымянный бар с игровыми автоматами, по-местному – «Гондурас». Другой бар – ветхий и обшарпанный, но зато с именем на вывеске: «Диана».
Вдоль реки – рыбацкие станы: временные из палаток, постоянные из домиков-«балков». Баскетбольная площадка, где прямо под одним из колец – деревянная эстакада для ремонта машин: не до спорта.
Туман, холод, стеной стоящий мелкий нескончаемый дождь. Возле барака сидит на корточках мужчина, глядит в никуда – не на реку, не на море, перед ним серая дощатая стена, не курит, не оправляется, просто сидит, все непогоды ему нипочем, и вдруг берет оторопь: мутант!
Здесь, в Октябрьском, крутятся бешеные деньги, любой владелец любой фирмы по ловле и переработке рыбы – миллионер. Выделить сотую часть прибыли на благоустройство – будет Аляска. Но даже дорога, по которой в Петропавловск везут отсюда эти живые миллионы – грунтовая в ухабах.
Владельцы фирм где-то далеко, «на материке». Здесь – их управляющие, которых неловко называть менеджерами, как они себя сами именуют. Разве что – менеджерычи. На Камчатке, по крайней мере, в рыбной отрасли – наваждение отчеств, словно по невесть как возрожденному партийному ритуалу: по отчеству и на ты, заочно тоже. Прямые и косвенные апелляции к Артемычу, Миронычу, Карлычу, Василичу, Арменакычу, Эвальдычу даже.
Саныч, наш встречающий в Октябрьском, должен посадить нас на сейнер. Это, конечно, забота, но второстепенная, а главная – рыбы уже три дня нет. Саныч озабоченно глядит в морской простор и просветленно говорит: «Шалманит море потихоньку, раскачивает. Может, толчок будет, пойдет рыба».

В Охотском море

Рыба пошла.
Основной объем промысла на Камчатке – минтай, треска, камбала. Но качество дает красная рыба. Так что когда говорят «рыба» – это она.
На катере мы подходим к сейнеру, на который без тренировки перелезть непросто: надо поймать момент, когда два судна начинают качаться на волне в резонанс. А волна в открытом море есть: сейнер ловит километрах в двух от устья Большой (здесь говорят «от устей»).
Команда – восемь человек, плюс семь нанявшихся на путину рыбаков. Это свои, камчатские, «сезонниками» называют только приехавших на заработки с материка. На судне спальных мест хватает только для команды, остальные на ночь переходят в «жилонки» – болтающиеся на волнах в открытом море стальные шалаши. По палубе бродит поджарая овчарка по имени Тайсон. Как говорится, почувствуйте разницу: не Вялый и не Плесень.
Над сейнером колышется флаг, настолько выцветший, что его невозможно назвать триколором, да и каким-либо колором вообще. Но быт устроен заботливо. В кубрике под рублевской Троицей – телевизор, по которому крутят видео, сейчас идет комедия с Роберто Бениньи. Всегда наготове чай, кофе. На камбузе кок замешивает тесто для блинов, достает этим утром приготовленную икру. Ястыки (икру в пленке) бросают на сито – «грохотку», после отделения пленок – на марлечку, чтоб убрать кровь, варят тузлук (соляной раствор), заливают им икру и перемешивают, пока икра не начнет «по пальцам стучать» – т.е. икринки не затвердеют от соли. В городском быту в качестве грохотки используется теннисная ракетка – у нее подходящий размер ячеи.
Капитан Александр Глухов дает команду, Бениньи выключается, все отправляются на переборку невода. Сеть выбирают с прямоугольного стального переборочника, на котором стоят 12 человек, переваливая рыбу в прорезь такого же размера. На сейнере остаются только капитан, стармех и кок. Переборка занимает часа полтора. Таких операций в день может быть 5-6, если идет рыба. С палубы видно, как через поплавки невода – «наплава», или «балберы» – перелезает, удирая, нерпа. Стармех Михаил Лабинский объясняет мне, что за одну переборку, бывает, берут 60-90 тонн, а вчера за две взяли всего десять. Сегодня неплохо – за раз тонн 13-15.
Сегодняшняя переборка – первая за день: с утра мешал туман. Снова Крашенинников: «Что касается до туманов в Камчатке, то не можно думать, чтоб где в свете больше их было и столь продолжительны».
На сейнер мы отправились втроем – фотограф, я и начальник пресс-службы Севвострыбвода, по совместительству сотрудник Лососевого проекта ПРООН Александр Петров, наш главный камчатский сопровождающий и заботливый опекун. Звали мы и эксперта по коренным народам Лососевого проекта Викторию Шарахматову, оказавшую нам в камчатской поездке неоценимую помощь, но она не смогла выбраться.
Максимишин и Петров в гуще событий: мешают рыбакам на переборочнике. Я остаюсь со стармехом на мостике сейнера. Тут вялится развешанная зубатка – вид корюшки, тот же диковинный запах огурцов, что у корюшки балтийской, только раза в три крупнее.
На сегодня всё, тем более начинает темнеть. За ужином (блины сыроваты, икра чуть пересолена) бригадир рыбаков Олег Шалабай рассказывает, что с путины считается удачным привезти 250 тысяч рублей, но в этот год дай бог – сто. Бригадир – внятный, рассудительный мужчина. Да и все эти семеро, не говоря о команде, таковы. На судне сухой закон, пива могут выпить, но сама работа такая, что алкаш и сачок не задержатся и двух дней.
Кто не помещается в кубриках, переходят ночевать в жилонку. Сейнер с остальной командой, с принайтовленной прорезью, заполненной рыбой, и с нами на борту – идет на рыбозавод.

Лосось: ускользающая красота

На рыбоперерабатывающем заводе каплёром рыбу вынимают из прорези, грузят в огромный бак, оттуда лентой она поднимается в желоб и на высоте шести метров идет в цеха. После сортировки по видам начинается «шкерка» – чистка, потом мойка, укладка в противни, заморозка. Попутно икра складывается в отдельный желоб, молоки отбрасываются в пластиковые корытца – «парамушки». Отдельно ставятся противни с маркировкой УМЗ – укус морского зверя (нерпы и пр.): изуродованная таким образом рыба идет на консервы.
На время путины сюда приезжают на заработки из самых разных мест. Привлекательная блондинка на укладке Настя Куманихина – с Алтая. Она нашла здесь жениха – Андрея Гарибова из Приморья, он работает в икорном цехе. Понятно, что нам икорный интереснее всего. Туда нас ведет зав. производством Ольга Борисенко.
Живописны большие деревянные носилки, полные икры, прошедшей очистку от пленок. Дальше – «обрез»: посол в чане типа казана литров на двести, где икра заливается тузлуком и помешивается «зюзьгой» – сеткой на палке. Потом – в металлических сетчатых корзинках – на центрифугу, отбросить лишний тузлук. Самое поразительное начинается после, когда на смотровом подсвеченном столе пинцетом убирается «лопанец» – лопнувшие икринки. Пинцетом! По икринке! В прошедшую такой врачебный досмотр икру добавляют растительное масло (по рецептуре должно быть оливковое, но его нет) и антисептик. В квадратных пластиковых емкостях, «кубатейнерах», она созревает 10-12 дней. Нас угощают икрой со смотрового стола – и разница между такой и привычной баночной столь ощутима, что я ненадолго задумываюсь... Но не переезжать же из-за этого на Камчатку, нанявшись в икорный цех: вряд ли возьмут.
На рыбоперерабатывающем заводе путь лосося завершается окончательно. Начинается – на рыбоводном, где икринку доводят до малька длиной семь сантиметров и весом один грамм, после чего он «скатывается» в море, чтобы вернуться рыбой на нерест в этих же местах, ведомый «хомингом» – чувством дома, которое формируется, когда нарастает чешуя.
У самки берут икру, а самца бьют по голове, потом надрезают живот и сцеживают молоку на икру. Мы с фотографом переглянулись и после признались друг другу, что почему-то испытали неприятное оскорбительное ощущение. «Когда будешь рассказывать об этом, – посоветовал Максимишин, – главное, на себе не показывай».
На Камчатке лососевых рыбоводных заводов (ЛРЗ) – пять. Для сравнения: в Приморье – 12, на Сахалине – 27, в США – 178, в Канаде – 191, в Японии – 378. Арифметика впечатляющая. Можно утешаться тем, что дикий лосось вкуснее, но в ноябре 2006 года авторитетный журнал «Science» опубликовал данные о том, что популяция рыбы в мире неуклонно снижается, уменьшается разнообразие морской живности. Есть реальная угроза, что к 2048 году рыба может вовсе исчезнуть. Если вспомнить, что как раз рыба наиболее важна для работы мозга, то дальше и подсчитывать будет некому. Ежегодно в мире добывают 2,5 миллиона тонн лососевых, дикого из них – всего 500 тысяч тонн. Так что ЛРЗ нужны, и очень.
К слову сказать, проблему сохранения лососевых, без всяких ученых изысканий, прекрасно понимали здешние коренные народы: у них соблюдался запрет на любой шум во время хода лососей, вообще в период нереста люди уходили с реки, давая рыбе размножаться в покое. А первые научные опыты воспроизводства лосося на Камчатке прошли в 1914 году на реке Быстрой.
Мы были на двух рыбоводных заводах. Малкинский ЛРЗ стоит на Ключевке, притоке Быстрой: река перекрыта, оставлен рыбоход – проход шириной в метр. В этом году попались 35 самок чавычи, а самцов – 650. Должно быть поровну, но самок вырезают ниже по реке как браконьеры настоящие, так и браконьеры косвенные – те, кто ловит свыше установленного лимита. Получается, что потери – 95 процентов.
Та же картина на Озерковском ЛРЗ на реке Плотникова. Возврат выпущенных мальков должен составлять 1-2 процента – остальные погибают в море. Но на деле, из-за браконьеров, возврат – три-пять сотых процента.
Директор завода поводил нас по своему красочному хозяйству. В океане все лососи похожи, но, заходя на нерест, обретают брачный наряд – у каждого вида особый. Самая красивая – багрово-красная – нерка. Она и внутри – самая красная.
Директор произносит лосось (как моряки – компас, как милиционеры – осужденный: претензия на некое истинное знание предмета). Так вот, лососей все меньше и меньше. Еще в конце 90-х на Озерки заходили по 90 тысяч нерок, в этом году – 78 штук (!).
«Ускользающая красота» – сказано о совсем другом, но как же точно здесь подходит.

Короткий жизнеутверждающий эпилог

Есть робкая надежда на то, что подрастает поколение с более развитым правовым и экологическим сознанием. 15 июля 2006 года в Сосновке прошел 1-й детский фестиваль «Хранители лосося». На мотив песенки «Голубой вагон» исполнялся гимн с припевом:
Катятся в океан юные лососи,
Но возвращаются в дом, где родились.
Речка встречает их чистыми плёсами,
Но человека ты, рыбка, берегись.
В Музее лосося, которым заведует Маргарита Кулакова, висит «Декларация прав лососей». В ней зафиксированы, в частности, «право на естественную свободу в естественной среде обитания», «право на защиту законом от страданий по вине человека» и «право на отсутствие ответственности перед человеком».

Петр Вайль
Сергей Максимишин (фото)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments